на главную

[1] [2] [3] [4]
[5] [6] [7] [8]

ДАМА СДАВАЛА В БАГАЖ…


У Виты Моисеевны – сикоз. Не знаете, что это такое? Это Гарик, сыночек дорогой, показал ей фигу. Вернулся из гаража и ткнул ей прямо в нос свой длинный палец, провонявшийся автомобильной грязью. А ей много не надо, у нее перегородка всегда была слабая! На ярком солнце даже сосудики видны! Чуть ковырнешь, или мячом попадут – тут же течет кровь! Может и воспаление начаться. А Бэтя, подруга дорогая, еще и поиздевается: "У тебя в носу красные нитки налипли! У тебя нос – как у воробья! У тебя рот от уха до уха! Вот такой!" И растянет свой собственный рот двумя пальцами.
Вита Моисеевна, бедненькая, часами стояла у зеркала, беспокоилась: как же оно будет?! Действительно: нос – торчит, рот – длинный...
По правде говоря, собственное отражение ей нравилась. И не столько большие серые глаза с тонкими бровками вразлет, о которых все говорили, что они точно такие, как у тети Эти (тетя Этя считалась главной красавицей в родне), не столько даже ямочки на пухлых щеках – сколько длинные косы с большими бантами и красное платьице.
Отец привез его из Варшавы. Он ездил туда по нескольку раз в год закупать товар для хозяина – и каждый раз привозил что-то замечательно красивое для Виты Моисеевны. Конечно, Бэтя завидовала и старалась обязательно испортить настроение. "У тебя и тут бантик! И тут бантик! И тут бантик!" Она входила в такой раж, что и себя уже не жалела, выгибалась, жеманно выставляя попку, и щипала ее слева, справа и напоследок в центре! "И тут, и тут, и тут!"
Вите Моисеевне было очень обидно. А вместе с тем и смешно, так что она то ли смеялась со всхлипами, то ли плакала со смехом, доказывая, что бантиков всего три! "Три-и! Три-и!" На рукавчиках и на пояске. "Вот! Вот! И вот!" Но чем громче Вита Моисеевна доказывала свою очевидную правоту, тем громче вокруг хохотали. Хотя платьице было совершенно очаровательное! Юбочка из трех гофрированных оборок, на грудке – кружевная полочка... Да что говорить! Отец разбирался в вещах и Вите Моисеевне сумел привить вкус с самого раннего детства.
А этот... сыночек ненаглядный! – смеет утверждать, что не подменял ей свитер! Якобы она плохо присмотрелась, когда покупала его в универмаге! Якобы в кабинке было темно! И, главное, все на его стороне! Лерка, преданная дочка, даже слушать не стала! "Скажи, – говорит, – спасибо, что он тебе фигу показал, а не залепил пощечину за то, что ты обозвала его вором!" Вором?! Да она и слова такого не произнесла! Она только положила перед ним этот свитер и попросила, чтобы он вернул его своей любовнице! Ей, Вите Моисеевне, не нужен чужой растянутый свитер! Да еще с помадой на воротнике! Что же тут такого оскорбительного?! И главное, поделиться не с кем! Маня малахольная, типун ей на язык, завела свое, как всегда: "Не трогай его! Оставь его в покое! Смотри, Вита, доиграешься, доведешь ребенка до инфаркта!" Это он доведет ее до инфаркта!
Он – и они. Все вместе. В особенности Бэтя. Ее послушать – так Вита Моисеевна совсем уже выжила из ума. Какая наглость: уверять, что это она сама не заметила помаду, когда покупала свитер! А велик он на нее стал потому, что она, видите ли, за этот год похудела! Да у ее свитера даже оттенок был совсем другой! Это она, Бэтя, не отличит серебристо-бежевый от серебристо-кофейного! Что с нее возьмешь, если на ней с самого рождения все висело и морщило?
Конечно, это семья была такая. Порядочные, умные люди. И Бэтя была большая умница – иначе кто бы с ней дружил? Но жить красиво не умели, хотя были совсем не бедные. Так что на Бэте, на седьмом ребенке, каждая вещичка была линялая, выношенная четырьмя сестрами. Ни одна одежка не была ей впору. Талия – то на бедрах, то под мышками, будто нельзя было чуть-чуть подогнать платье, чтобы ребенок выглядел по-человечески! Так она и привыкла. Но всю жизнь завидовала Вите Моисеевне и искала, к чему бы придраться. "Ты не только похудела – ты даже ростом стала меньше. Наверное, потому, что ноги искривились. Разве ты не замечаешь, что стала ходить, как утка?" Теперь – как утка, раньше – как курица... Интересно, что она еще придумает, дорогая подружка? Может, снова усадит ее в коровий навоз?
Надо было с ней порвать еще тогда, когда она испортила Вите Моисеевне пальто. Что за пальтишко было! Умели делать вещи поляки! Красненькое, плюшевое, на капоре два букетика из шелковых цветочков! Вот тут – и тут. Подкладочка шифоновая и длинные ленты. Все прохожие оглядывались. Главное, надела его первый раз, в день своего рождения!
С утра бабка повела ее на базар выбирать детские книжки. Приказчики в книжных лавках знали бабку и зазывали наперебой. "Пани Блейнис! Пани Блейнис! Зайдите к нам, будьте ласковы! Оставили специально для вас! "Василиса Премудрая", "Сказки братьев Гримм"! Вчера получили! Чудные картинки!"
Вита Моисеевна становилась на цыпочки, хорошенький клювик ее показывался над прилавком, светлые глазки ревниво сравнивали обложки на раскладке: она должна была убедиться в том, что бабушка выбрала самую лучшую книгу. Потом она шла по городу, на один шажок обгоняя бабушку, и держала свою книжку обеими руками – так, чтобы каждый мог ею полюбоваться.
А какая была весна! Просторная, сухая! Какой был день! Вита Моисеевна полагала, что ее книжка, ее красное пальтишко, ее лаковые ботиночки призваны украшать улицу так же, как первая травка, как подснежники в корзинах девушек-цветочниц, как черный бабкин жакет, как бабкина кремовая шаль с углом, закинутым на спину и похожим на крыло. Ветер носил из конца в конец города медовые нежные запахи. Вита Моисеевна шла легко, готовая взлететь, запеть, как птичка. А вокруг нее, как бы случайно, не приближаясь, носились соседские мальчишки, высекая с просыхающей земли первую пыль, скакали на палочках... Такие хорошие мальчики, такие толковые! Леня Фойер! Мотя Поплавский, академик! Витя Зуев, журналист! Илюша Рабинович, главный инженер... И этот самый, как его, министр тяжелого машиностроения... Ну и Натан, конечно, хотя и держался он совсем уж с краю, то и дело исчезая за каким-нибудь деревом или забором. Провожали до самой калитки.
Надо же было бабке оставить ее возле дома погулять с подружками! И откуда там взялась коровья лепешка? Когда уходили, ее не было... Будто Бэтя сама все и подстроила – так и бросилась навстречу! "Ой, что я знаю! Такой секрет! Расскажу тебе, если ты сядешь вот на это!" Распалила бедную Виту Моисеевну до слез!
И ведь что самое обидное! Вита Моисеевна сразу знала, что Бэтя обманывает ее! И все-таки села! Села на свежую коровью лепешку в плюшевом пальтишке, впервые надетом!
Разве не следовало порвать с ней еще тогда? Но что-то такое было в Бэте, от чего Вита Моисеевна всегда пасовала перед ней. "Перестань позорить ребенка с этим свитером! Это что – вторые чулки?! Ты тогда тоже всем наговорила, что он забрал у тебя чулки, а потом они нашлись!"
Конечно! "Нашлись!" Потому что он их подкинул! Купил в том же магазине, в таком же кульке, разве что оттенок чуть-чуть отличался. Но главное – он забыл, что утащил их из тумбочки! И сунул в выдвижной ящик буфета, где у нее лежат кухонные полотенца и документы. Ну как бы это она положила среди документов чулки?! Только Бэте могло такое прийти в голову! Это у нее, у Бэти, лежат вперемешку простыни и лифчики! Это она может в одном и том же тазу помыть голову и сварить варенье! Это у нее одна тряпка для плиты и для стола! Что с нее возьмешь? Так ее бабка вела дом, ее мама... А в доме Виты Моисеевны каждая вещь имела свое место и свое назначение. В городе говорили, что у Блейнисов в туалете чище, чем у кого-то в гостиной.
Ах, этот дом! С улицы вход был только в лавки. Левую снимала шляпница Рива Бланк, правую Мирон Шульман, часовщик. В квартиру входили со двора, через калиточку. Так вот уже эта калиточка была не такая, как у всех. Какая-то особенно ладненькая, пригнанная! Так и хотелось войти!
А как была выложена дорожка! Кирпичик к кирпичику! И зеленые усики травки торчали, будто для красоты расставленные в щелях! А лесенки? А пол в передней? Чистый, гулкий, как музыкальный инструмент! У каждой половицы своя тональность.
Весенний дом, в котором впервые распахнули окна… Деревянный, чистый, сытый, светлый, свой, известный тебе до каждой вмятинки в полу, до каждой точечки на стекле... Дом, где пахнет пирогами, молоком, подснежниками, где все тебя любят, где все бегут тебе навстречу... И весенняя радость входит с тобой в открытую дверь... А на тебе новое пальто, облепленное сзади комьями свежего навоза, и плачешь ты не оттого, что испорчена новая вещь, а оттого, что Бэтя тебя обманула. Не знала она никакого секрета.
Конечно, бабка расстегнула на Вите Моисеевне штанишки и отхлестала розгой по сдобной заднюшке. Потом они с Палашкой два дня возились с этим пальто, терли керосином, вымачивали в уксусе, но оно уже не было таким, как прежде.
Самое смешное, что после всего случившегося Вита Моисеевна пошла к той же Бэте жаловаться на бабку.
Надо сказать, что Вита Моисеевна была привязана к бабке меньше, чем к другим членам семьи. Бабка была строгая, молчаливая. Ее чрезмерная, тяжеловесная любовь тяготила. Казалось, бабка вечно начеку, вечно спасает Виту Моисеевну от легкомыслия окружающих – начиная с собственного мужа. Сам сорок лет задыхался в книжной пыли, довел себя до сухотки – так он еще и ребенка норовит затащить в свою контору! А для Виты Моисеевны, для дурочки, не было лучшей игрушки, чем счеты и бухгалтерские книги. Хотя чего только в доме не имелось! И куклы, и мячики... Уж на Вите Моисеевне не экономили!
Стоило посмотреть, как ее одевали по утрам... Один несет туфельки, другой – платьице, третий – наглаженные банты, четвертый протягивает чашку с молоком и пирожок. Но это уж была привилегия бабушки. Бабушка со строгим лицом принимала чашку из рук Палашки или матери Виты Моисеевны – так хирург принимает скальпель и тампон из рук ассистента. Матери она не доверяла, считала ее слишком молоденькой. Отец был намного старше, но, по мнению бабки, недостаточно серьезен. Дед кашлял. Палашка сама боялась прикасаться к Вите Моисеевне, хотя и любила ее с религиозным трепетом. И лишь изредка, сливая воду на ловкие ручки, пухленькие, в младенческих ямочках и перетяжечках, не выдерживала и с робким исступлением припадала губами к скользкой от мыла кожице.
И по этим ручкам, по этим косточкам бить грязным огрызком веника! Причем после того, как она месяц мучилась со своими воспаленными тофусами и не знала уже, чем спасаться: ни мазь Вишневского, ни синтомициновая не помогали. Спасибо, Нонка Соколова подсказала ей делать ванночки из мочи! А после этого веника у нее снова появилось какое-то покраснение, и моча его не берет.
Спрашивается: за что? За то, что она сказала ему правду. А куда деваться, если у нее не было денег даже на хлеб? В этом кошельке лежала ее пенсия за два месяца. И как только он, подлый, его разыскал? Ведь кошелек висел в щели между стеной и буфетом – да еще под краем ковра! Висел на крошечной булавочке, его ниоткуда видно не было! Это же надо быть таким извергом: обыскать весь дом и похитить у матери пенсию! Ну хотя бы половину забрал! Нет – все! И прицепил кошелек на то же место, той же булавочкой! Счастье еще, что не забрал оттуда цепочку и золотую коронку. Не заметил, наверное. Лерка бы решила, что Вита Моисеевна подарила цепочку Анечке. Или продала.
Если подумать, Лерка еще хуже Гарика. Готова у матери из горла вырвать последнее. Спрашивается, почему она должна отдать Лерке все и сейчас же? А вдруг Вите Моисеевне надо будет куда-то выйти прилично одетой? Вдруг ей придется продать эту цепочку, чтобы купить лекарства? Разве на таких детей можно надеяться?
И при этом все на их стороне, особенно Бэтя. Ее послушать, так во всем виновата Вита Моисеевна: она сама потеряла документы, сама засунула деньги неизвестно куда. А Гарик у нее – страдалец. Хорош страдалец! Видит, как мать ищет по всему дому, сбилась с ног, а сам сидит в кресле и смеется. И еще вот так вот ножкой делает, назло…
Хорошо, что она догадалась позвонить ему на работу. Тут-то он испугался, что на заводе узнают, кто такой их главный инженер. Достал эти деньги и бросил ей, как собаке. Чуть пепельница не разбилась, которой ее наградили к пятидесятилетию Победы. И вместо того, чтоб признать свою вину и попросить прощения – веником по руке! Ей надо было снять в милиции побои, и Бэтя знала бы, кто виноват. И не трещала бы при посторонних: "Это он дал тебе свои деньги, чтобы ты оставила его в покое! У него из-за тебя был гипертонический криз! Лучше бы поискала среди тарелок или в старых ботах!"
Язва такая! Всегда знала, чем допечь Виту Моисеевну! И не только допечь, но и выставить другим на посмеяние. Как тогда, с клоунским костюмом. Ведь это она натравила Натана на Виту Моисеевну! Наговорила ему исподтишка, что комбинезончик Виты Моисеевны – это сшитые вместе две пары бабушкиных панталон. А он разошелся: "Клоун! Клоун! Рот метровый! Отдай бабушке панталоны!" Довел ее до того, что Вита Моисеевна расплакалась. Уже пора было открывать занавес, а она все всхлипывала, и Николай Лукич утирал ей слезы своим платком и уговаривал: "Ну что же ты плачешь, глупенькая? Разве ты не понимаешь? Ты ему нравишься – вот он и дразнит тебя. У тебя и роль самая важная. И костюмчик самый красивый, даже красивее, чем у куклы! На тебе весь спектакль держится!"
Так она и вышла на сцену – с мокрыми ресницами, склеенными в редкие колючки. И сыграла свою роль лучше, чем всегда: танцевала, прыгала, будто ножки у нее резиновые! И так все было к месту: ее глазки, круглые щечки, хрипотца в голоске! А уж костюмчик!
По правде сказать, левая половинка была и в самом деле сшита из бабушкиных панталон. Но такого нежного батиста она никогда, никогда больше не видала! Серенький в белых и розовых цветочках. Он просто изумительно гармонировал с правой половиной, сшитой из желтой атласной скатерти, с которой не смылось пятно от кисло-сладкого жаркого. И все это было щедро оторочено кружевом. Пышный трехслойный воротник стоял, как балетная пачка, огромные пуговицы обтянули черным бархатом…
Конечно, Бэтю брала досада! Сама она стояла на сцене, завернутая в одеяло, в чепчике и с соской во рту. Слов у нее вообще не было. Требовалось лишь несколько раз выкрикнуть: "Уа! Уа!" Вот она и отомстила.
После этого случая Вита Моисеевна решила никогда больше с ней не мириться. Но получилось, как всегда. Не могла она без Бэти – и все тут! Как было не рассказать ей об Ольге Порфирьевне? Та подошла к ее родителям после концерта и сообщила, что хочет записать Виту Моисеевну в свой балетный класс.
И что же? Бэтя лишь противненько пожала плечами: "Не понимаю, почему она выбрала тебя. Лично я бы выбрала Маню!"
Да... На это возразить было нечего. Мане завидовали все девочки, без исключения – ее огромному банту, шелковой юбочке, кружевной пелеринке… В спектакле Маня играла куклу, и эта роль была, конечно, для нее. Хотя, по правде сказать, играть там было нечего. Стой себе и повторяй каждые две минуты: "Ах, я умру от страха!" И чем неестественнее – тем лучше. На это хватало и Маниных способностей. Видно, автор пьески предполагал, что самая красивая девочка непременно окажется и самой глупой.
Кстати сказать, Маня не была так уж глупа. А к своей красоте относилась, как… как к меду, из которого ее дед варил прохладительный напиток. Слишком много его было в доме, слишком сильно им пахло. Иногда Маня приводила в подвал детей и смотрела – не то, чтобы с отвращением – с недоумением, как те выковыривают из бочек шершавые, сладкие до горечи глыбки и с удовольствием сосут их, грызут...
Казалось, Манина красота принадлежит не столько ей, сколько всему городу – так же, как гимназия Поповой, парк или Дом Благородного собрания. Терпеливо, без малейшего тщеславия, позволяла она любоваться собой всем подряд: и знакомым, и случайным прохожим на улице.
Однажды человек в широкополой шляпе, представившийся художником, остановил Маню возле гимназии. Он полчаса смотрел на нее и плакал. Настоящие быстрые слезы скатывались по его щекам в жесткую черно-седую бороду. И неизвестно, сколько продлился бы этот плач, если бы Вита Моисеевна с Бэтей не увели подружку.
Тот, кто сотворил Манино мраморное лицо и расписал его тонкой кистью, перестарался. Произведение получилось слишком дорогое и хрупкое, его хотелось обойти сторонкой. Как-то сразу было ясно, что не принесет эта красота Мане ни радости, ни счастья. Хотя ядовитая Бэтя все время норовила подколоть Виту Моисеевну: "Вот у Мани ресницы – так ресницы! Вот у Мани губки! Вот у Мани локоны! А у тебя губы ехидные, у тебя щеки, как булки! У тебя..."


И всю жизнь Вита Моисеевна ее терпела! Может, потому, что, когда она осознала себя, их дружба втроем была уже такой же незыблемой данностью, как то, что в столовой стоит буфет, а в спальне дед выкашливает остатки жизни, а на чердаке сложена пасхальная посуда... а в пятницу пахнет вымытым полом и пирожками с горохом... а в субботу приходят бедные гости и Вита Моисеевна читает им "Жил маленький мальчик...", а бабушка прикалывает ей булавочку от сглаза и носит одну над другой три юбки: батистовую с кружевом, шелковую с вышивкой и лентами, а сверху – скучную, черную, из альпака.
Завистники, которые предполагали, что Вита Моисеевна, Маня и Бэтя ходят вместе из каких-то сложных соображений, заблуждались. Ну какой был смысл постоянно находиться в тени Маниной красоты? По уму она им в компанию тоже не годилась: все-таки и Вита Моисеевна, и Бэтя были отличницы.
Две отличницы... Тоже не очень-то гармоничное сочетание! Тем более, что в школе и одноклассники, и учителя вели себя так, будто пятерки Виты Моисеевны были по качеству выше, чем пятерки Бэтины.
Почему так происходило?.. Трудно сказать. Что-то такое было в Вите Моисеевне... особенное, свойственное единственному ребенку в семье. Причем в хорошей семье, в хорошем доме. Удачному ребенку, захваленному, зацелованному, отполированному до сияния любящими взглядами, выхоленному до каждой волосинки. Легко ли было самолюбивой Бэте постоянно видеть рядом платья и банты Виты Моисеевны, ее школьные фартучки с пелеринками, отороченными двумя рядами кружев – в то время, как ее собственный, весьма скромный передник прикрывал на юбке, переставленной задом наперед, дырку, протертую тремя сестрами! Легко ли было вечно слышать, как подружки восхищаются длинными косичками Виты Моисеевны, и ее светло-серыми глазами, и бровками вразлет! Ведь, в отличие от фартука, Бэтины карие глаза были ничуть не хуже, и курчавые русые волосы могли бы вызвать и зависть, и восхищение. И уж точно – разговаривать с ней было ничуть не менее интересно, чем с Витой Моисеевной!
И что же? Никто этого не замечал. Во всяком случае – мальчики, которые проходу не давали Вите Моисеевне. Хотя, по правде говоря, успех этот был довольно обременителен. Например, Милька Эпельфельд, сын лучшего в городе адвоката и главный хулиган в гимназии, запускал в Виту Моисеевну по-особому скрученные горящие фитильки, которые прожигали в ее шелковых фартучках маленькие дырки. Липа Пиковский подбрасывал в чернильницу дождевых червей…
А сам Натан? Этот его тяжелый, мрачный взгляд, повсюду... где бы ни оказалась Вита Моисеевна... Бывало, играет она с девочками в кукол или в мячик – и что-то будто остановит ее, придавит. Оглянется она, поводит светлыми, притворно-невнимательными глазками – и обнаружит его, Натана, за забором или на дереве. Смотрит исподлобья, пристально и недобро. Будто примеривается, куда бы это ударить Виту Моисеевну, чтобы побольнее.
Натан был старше их на два года, но без всякого стеснения подходил и пялился на девчачью беготню и игры. И все знали, кто именно его интересует. Вита Моисеевна становилась особенно ловкой, особенно легкой – не бегала, а летала! Взмывала на своих кружевах! Как же ей завидовали все девочки – на этот обжигающий взгляд, на дождевых червей и даже на дырки в переднике!
Милька Эпельфельд… Он погиб в самом конце войны, в Австрии. Тоже был поклонник! Сколько раз Вита Моисеевна из-за него плакала! Он бы и пальто ей испортил, если бы она не возвращалась домой с Петром Петровичем, преподавателем математики. Они жили по соседству.
Вита Моисеевна любила поговорить с Петром Петровичем. К тому же еще больше, чем Мильки, она боялась сумасшедшего Юзека, который прятался за черным деревом. В присутствии учителя он не приставал к ней со своими глупостями. Кстати, и самого этого дерева она боялась. Когда-то, еще до рождения Виты Моисеевны, в дерево попала молния. Но Анеля, вдова генерала Масловского, почему-то не хотела его срубить.
Мимо Анелиной усадьбы вели две дорожки, и с одной из них дерева вовсе не было видно. Но Вита Моисеевна, которая знала в городе чуть ли не каждый булыжник, именно с этими дорожками почему-то вечно путалась. Бывало, идешь спокойно, видишь гладкое небо над забором – и вдруг, невесть откуда, а, пожалуй что, именно с польского кладбища… бросается тебе наперерез накренившаяся в беге огромная обугленная фигура со вскинутыми кверху руками, с запрокинутой головой и коротким суком на середине ствола, от которого до самого низа идет глубокая трещина, делящая ствол как бы на две ноги…
Этот-то сук, особенно после того, как кто-то потерпел неудачу, пытаясь его срубить, возбуждал в Юзеке приступы похабного веселья. Он нарочно поджидал гимназисток, а те, столкнувшись с ним, затыкали уши и старались поскорее пробежать мимо. А Юзек что-то кричал им вслед про негра, про обрезание – так что и пожаловаться на него родителям было неловко.
Юзек Петра Петровича боялся, а Милька – не очень. Мог и при нем запустить в спину тяжеленный снежок, который оставлял на голубом сукне серое пятно. Петр Петрович качал головой и разводил руками. "Ну что тут поделаешь? Любовь!"
У этого любовь, у того любовь... А за пятно, за дырку влетает Вите Моисеевне! Матери все равно, как это получилось – ей передника жаль. Сама еще девочка была... Посмотрела в эту дырочку на свет – и так горько расплакалась! Шелк-то был дорогой, варшавский...
А Бэтя, подружка дорогая, выставила ее на смех при всех гостях, при Леркиных и Гарика сотрудниках! "Ей шили платья из старых бабкиных панталон!" Все прямо покатились со смеху! Думали: "старые панталоны" – это такие линялые трикотажные штаны, как их собственные бабки носили!
Мать Виты Моисеевны так никогда и не привыкла к этому убожеству. Бывало, стирает в тазике (это уже после войны, конечно, уже при Хрущеве... а, может, еще при Сталине...) и говорит: "Какое же сейчас белье уродливое! Стыдно во дворе вешать!"
Бабкины панталоны не стыдно было сушить во дворе! Такие кружева, такой батист! Такая тонкая работа! Ну да, было, было у Виты Моисеевны и летнее платьице, сшитое из бабкиных панталон. Из новых, конечно. Что-то там бабку в фасоне не устраивало. Позвали Фиру Бляйх, и она сшила такое платьице, что Вита Моисеевна выглядела в нем, как фея, как цветочек! Сама Марья Ивановна Лебедева восхищалась этим платьем! Вита Моисеевна слышала своими ушами, как она говорила сестре: "Ты посмотри, Соня, какая прелесть! Эти глазки, эти ручки! А платьице какое очаровательное!"
Не кто-нибудь сказал – дворянка, помещица! Образованная женщина! И, конечно же, Бэтя тоже слышала это, потому что была рядом. Все слышали. Они как раз собрались под балконом играть в горелки: Петя и Коля Лебедевы, Натан, Вася Федоров, Анечка Болотникова, этот самый – Шура Покровский, главный редактор журнала "Агитатор"... Ну, и они втроем, конечно.
Вот такой был город! Аристократическая семья, сыновья учатся в столице, в кадетском корпусе – и не считают для себя зазорным пригласить в гости еврейских детей! еще и коляску за ними посылают! Кучер едет по городу, и все знают, куда и зачем. Останавливается перед домом Виты Моисеевны, статный, уважительный: "Господа просят, если можно, вашу барышню к нам на детский праздник".
Ну и Маня с Бэтей уже тут как тут. Это ведь еще за неделю известно было, что в воскресенье у Лебедевых праздник для детей.
Усаживались чинно, ничем не выдавая радостного нетерпения. Соседи смотрели из всех окон. Бабка ходила вокруг коляски – прикидывала, достаточно ли она надежна для ее сокровища. Дорога была недальняя и такая красивая! Через луга, вдоль леса. Ветер дергал на их платьях оборочки, высвобождал из строгих причесок лукавые завитки, будто подбивая пошалить, попробовать на вольном воздухе свой нестесненный голос. А, может, и вскочить, а, может, и взлететь! Так что даже жалко было, когда оказывалось, что уже приехали. Людей всегда было много. "А! Цыганочка!" – неслось со всех сторон.
Нельзя сказать, что Маня и Бэтя были довеском к Вите Моисеевне. Когда Маня входила в комнату, все, и особенно взрослые, видевшие ее впервые, просто терялись и умолкали. Потом поднимался тихий шелест на французском, которого Вита Моисеевна не знала, но понимала женским ревнивым чутьем каждое слово. Что ж, этот неприятный момент надо было пережить, перетерпеть. Уже через час на Маню переставали пялиться. А когда начинались игры, беготня – она и вовсе оказывалась сбоку припеку. Тут уж наставало время Виты Моисеевны. Гибкая, прыгучая – казалось, она порхает одновременно во всех концах парка. Длинные косы взмывали и бились, путаясь, как летучие змеи. Мелькало кремовое платьице в зарослях дикого кустарника. Старые деревья стояли, как борцы, сцепившись в вышине – будто готовились выдрать друг друга с корнями из пружинящей под ногами земли. А Вита Моисеевна тогда и оценить-то не могла, дурочка, какое это счастье – прижиматься к могучим шершавым стволам, ловить зубами немытую ежевичину и не бояться, что все это посыпано цезием и натянуло в себя стронций!
Вита Моисеевна пряталась в ежевике. Она уже готовилась выбежать из своего укрытия, когда услышала за спиной легкий хруст. Горячая твердая рука властно схватила ее маленькую ручку и потянула в противоположную сторону. Она оглянулась и увидела Натана. Он прижимал палец к губам, азартными гримасами давая ей понять, что хитрая Бэтя находится именно там, куда Вита Моисеевна хотела побежать. И она покорно пошла за ним, шаг в шаг, таинственно присогнувшись и высоко поднимая колени – чтобы ни хруста, ни шороха. Ей было странно, но она не чувствовала никакого смущения, будто так и надо. Будто у него есть право брать и вести ее за руку. Хотя до того дня он ни разу не коснулся ее – да и не говорил с ней ни разу. Если не считать его насмешек по поводу клоунского костюма.
Пожалуй, ей было даже немного жаль, когда на полянке им пришлось разнять руки, чтобы броситься поодиночке к старому ясеню и ударить по стволу обеими ладонями. "Тра-та-та за себя!" – кричала Вита Моисеевна уставшим от счастья голосом. Она знала, что взрослые с балкона любуются ею, ее развязавшимся бантом…
Особенно любила Вита Моисеевна широкую поляну за домом Лебедевых. О дорожках и клумбах там напоминали лишь обломки каменных бордюров, невидимых под путаницей полевых цветов вперемешку с одичавшими кореопсисами. Зеленый простор, пересеченный тонкой полоской реки, сходился по ровной, чуть накренившейся линии с еще большим пространством голубизны небесной. Всей этой красоте просто необходимы были и этот бант, и белое платьице, подхваченное внезапным ветром. Будто живописец оставил на самый конец и набросал с особенной радостью несколько светлых мазков. А потом вдруг надумал – и откуда-то, будто из засады, выволок огромную темно-стальную тучу, которая успела всех их вымочить насквозь, пока они, визжа вразнобой, добежали до дверей дома.
Тот дождь кончился так же внезапно, как и начался. Вита Моисеевна терла голову полотенцем и смотрела в окно. Уже появилось солнце. Быстро на глазах высыхало крыльцо. Веселый парень, посланный в город за сухой одеждой, спрыгнул с белой кобылы и понес к дому корзину с разноцветными узелками. Она издали узнала свой узелок, увязанный в бабкину бордовую косынку, и сразу догадалась, что розовый, линялый, передали для Бэти. Вита Моисеевна знала, что Бэтя сейчас обмирает от страха. Она и сама боялась, как бы Бэтин узелок не развязался. Как бы кто-нибудь случайно не увидел ее чиненное-перечиненное бельишко.
Свои вещи Бэтя вытягивала по одной, воровато, но латочки, штопочки предательски вышмыгивали то там, то здесь. Вот и взъелась она на Виту Моисеевну, которая в беспорядке разбросала по дивану варшавские чулочки, рубашечку и светло-серое креповое платье. Всю жизнь не могла ей этого забыть! Пользовалась каждым случаем, чтобы испортить настроение. Она и тогда буркнула Вите Моисеевне какую-то гадость про ее платья, но та не обратила внимания.


Какие были времена! Как все было красиво! Зажигали лампы, отодвигали мебель. Поднимали огромный черный плавник рояля. Коля Лебедев и Натан играли дуэтом из "Фауста". Коля – на рояле, с листа, Натан – по слуху, на мандолине. Бэтя читала "Бесов" и "Воздушный корабль" – так хорошо, что у Виты Моисеевны мурашки ходили по спине. Она так гордилась Бэтей! Не только Бэтей... Всеми этими девочками и мальчиками, ее ровесниками. И, танцуя цыганочку, думала, что так старается именно для того, чтобы взрослые еще больше восхищались их расцветающим, хорошеющим, таким талантливым поколением... Но Бэтя ничего этого не понимала и считала, что Вита Моисеевна хочет выставиться, всех затмить, широко взмахивая шалью Марьи Ивановны.
Тяжелая, черная, с длинной бахромой и полыхающими красными розами... Вита Моисеевна растягивала ее так, чтобы всем был виден узор. До судороги разводила полудетские плечики, прогибалась назад, изображая цыганскую страсть и томление, лукаво взглядывала из-за плеча своими такими нецыганскими глазами под привычный рокот восхищения…
И вот она сидит, подруга дорогая, и молчит, и слушает, как Лерка-стерва при всех гостях унижает мать: "Ну какая из тебя балерина с такой молочной фермой?"
Каково?! Надо было окончить школу с медалью и университет с красным дипломом, чтобы стать такой хамкой! Но на этот раз Вита Моисеевна не выдержала и ответила ей не хуже: "Ты на свою ферму посмотри! У тебя еще лучшая ферма! Колхоз-миллионер! И я, между прочим, своих детей кормила до года, причем они у меня были, как поросятки! Все оглядывались! А ты бегала на Стрелецкую за искусственным питанием!"
А Лерке хоть бы что! "Да! Но я же не строю из себя Майю Плисецкую!"
Как будто Вита Моисеевна строит из себя Плисецкую! Но, между прочим, кроме Плисецкой, в Москве была Уланова. И Бессмертнова, и Максимова. А Вита Моисеевна в своем городе была одна. И пусть Лерка, накрученная своим лысым умником, не может себе представить, что кто-то ценил ее мать, восхищался ею... Но Бэтя! Что ж ты сидишь, дура старая, и моргаешь Лерке исподтишка? Оставь, дескать, ты же знаешь свою мамочку... Какая подлость! Что ты киваешь, что ты подмигиваешь?! Разве ты не видела, как Вита Моисеевна работала у балетного станка? Не видела, как Вита Моисеевна на сцене Благородного собрания танцевала "Вальс цветов"? Или "Цыганочку", которую всегда оставляли на закуску? Да если бы там сама Плисецкая исполнила своего "Умирающего лебедя", ей не хлопали бы громче, не принесли бы цветов больше, чем Вите Моисеевне! Город ходуном ходил, когда она выступала! Плисецкой и не снилось такое! Неужели Бэтя забыла, как престарелая Нина Тихоновна, которая давно уже не работала в гимназии, вдруг появлялась на улице в своей черной пелеринке, с букетом сирени, таким огромным, что к ней приходилось обращаться сбоку? "Нина Тихоновна! Куда это вы спешите с таким букетом?" – "Как же! Разве вы не знаете? Сегодня в Благородном собрании танцует маленькая Блейнис!" Улыбалась, как лукавый гномик из-под куста. Да, мол, еще жива и в курсе событий…
Что ж ты об этом гостям не рассказываешь? Ты же уверяешь, что у тебя нет склероза? Молчала бы уже! Нет, она еще и льет воду на Леркину мельницу! "Какая Плисецкая? Какая Плисецкая? Плисецкая и на старости лет тоненькая, как тополь! А ты всегда была в теле. Тебе еще и двенадцати лет не было, а у тебя уже сиськи тряслись, когда ты танцевала!"
Возможно, у Виты Моисеевны и вправду была не вполне балетная фигура. Но, во-первых, лифчики ей шила сама Фира Бляйх, так что ничего у нее не тряслось. Во-вторых, речь никогда не шла о профессии балерины. Вита Моисеевна всегда больше любила народные танцы – так, чтоб стукнуть каблучком, подбочениться, улыбнуться публике... А то, что Вита Моисеевна была невысокая и чуть пухленькая, придавало ее танцу совершенно особое обаяние. Ольга Порфирьевна не раз повторяла: "А где, собственно, сказано, что балерина должна быть тощей и костлявой?"
Ольга Порфирьевна и сама была не худенькая – а как танцевала! И даже потом, когда вдруг в течение нескольких месяцев сильно располнела, превратилась в настоящую директрису, грузную и важную – она продолжала вести танцкласс и довольно легко показывала девочкам разные па. Причем размашистые движения ее теперь казались Вите Моисеевне еще интереснее.
Правда, те танцы, которые прежде они исполняли вдвоем, пришлось все-таки снять с репертуара. Так и не нашлось, ни в одной из четырех гимназий, достойной пары для Виты Моисеевны! Ольга Порфирьевна прямо говорила: "Ты – моя гордость! Мой бриллиант! Лучшей ученицы у меня не было и не будет!" Любовно оправляла на Вите Моисеевне пачку, укладывала вокруг головы косы, бурча с притворной досадой: "Зачем такие длинные… Ну, обрезала бы хоть до пояса! Ведь это ж какая тяжесть на голове!" Потом прибавляла к этой "тяжести" несколько цветков или лент. Сощурясь, отступала назад, звала мужа: "Ну, Александр Кузьмич, как тебе мое художественное произведение?" А он только разводил руками… И как-то так получалось, что и Вита Моисеевна – член их семьи. От этого счастливого единства Вите Моисеевне хотелось взлететь и повиснуть в воздухе, как повисает парящая птица.
И все так замечательно получалось! Суставчики ходили, как смазанные, каждое движение доставляло мышцам радость!
Ее номером завершался любой концерт. Она же открывала гимназические балы. Выходила в центр сияющего зала под руку с Александром Кузьмичом. Красивее мужчины в городе не было! Хотя некоторые и посмеивались над тем, что он мажет бриолином свои черные волосы и пудрится. Лицо у него и без того было очень светлое, чистое. А уж таких синих глаз Вите Моисеевне больше не приходилось видеть в жизни. А какая походка! Какие изящные движения! Как он подставлял локоть Вите Моисеевне!
Вита Моисеевна была намного ниже своего взрослого кавалера, но держалась достойно и уверенно. Изящно оттягивала щепотью юбку, гордо поднимала острый подбородочек, но в лицо ему не смотрела – смотрела на большую ухоженную руку, нежно сжимающую ее мягкие пальчики... Виту Моисеевну так волновал знакомый вид этих крупных овальных ногтей! Манжеты, отглаженной до фарфорового блеска… Черной запонки с золотым инициалом "А"... И в особенности – запястья с четкими складочками и благородными жилками...
Вита Моисеевна не чувствовала себя виноватой перед любимой учительницей: та сама передавала в руки мужу свое любимое творение. И каждое движение, каждое дыхание Виты Моисеевны были издали внушены вдохновенным взглядом цыганских глаз Ольги Порфирьевны.
Тоненькая талия Виты Моисеевны как бы ускользала от руки партнера, не давая этой большой уверенной руке утвердиться и командовать. Глаза ее, не поднимаясь, успевали захватить все сразу: голубой бант на лацкане Александра Кузьмича, бежевые шторы на окнах, смутные отражения ламп, плывущие по гладкому паркету широкими кругами, удовлетворенный кивок Ольги Порфирьевны, гордые лица родителей, восхищенный взгляд Коли Лебедева – единственного из ровесников, кто мог оценить легкость и блеск ее движений. Темный, ревнивый, тормозящий взгляд Натана. Отсутствующий взгляд Мани. Завистливый взгляд Бэти...
Ах, эта Бэтя! Целую жизнь прождала, чтобы все испортить! Все оплевать! "Александр Кузьмич танцевал с тобой для отвода глаз. Он просто хотел скрыть свой роман с Лизой Рабинович! Ты бы, Лера, посмотрела на свою мамочку, когда она узнала, что Александр Кузьмич с Лизой удрали вдвоем в Москву!"
И Лерка прямо-таки расцветает от удовольствия… Как же – мать унизили! А у самой на блузке вытачка справа выше, чем слева! Или это шлейки на лифчике разной длины…
Да, действительно, Вита Моисеевна очень переживала. Во-первых, за Ольгу Порфирьевну. Во-вторых, как и все евреи в городе, чувствовала свою вину, поскольку Лиза была еврейка.

ДАЛЬШЕ >>>

наверх

Дизайн: Алексей Ветринский